«Ты верь, как верю я!»

Молодой учитель Хасыб, женившийся на своей ученице, написал с фронта сотни писем. А Раиса хранила их как зеницу ока.

Сразу после получения аттестатов, выпускники отправились на экскурсию в Москву. Хасыб был их руководителем. К тому времени они уже приняли твёрдое решение — оставили родителям девушки письмо. Обращаясь к Шарифулле-абый и Срур-апа как «бабушка» и «дедушка», Хасыб сообщал, что они вернутся из Москвы уже женихом и невестой. Это было в июне 1941 года. В том самом месяце, когда началась Великая Отечественная война, унёсшая миллионы жизней. Услышав о начале войны, Хасыб, находясь еще в столице, сразу же обратился во Фрунзенский военкомат. Ему приказали немедленно вернуться в военкомат по месту прописки.

Хасыба не отправляли на фронт до конца 1941 года. Советское правительство, заботясь о детях, дало учителям бронь. Но беспощадная война требовала новых сил. Во многие дома уже пришли похоронки. Вскоре Хасыбу тоже вручили повестку.

После этого между молодыми супругами, успевшими пожить вместе совсем недолго, началась переписка, полная любви и тоски. В некоторых письмах есть стихи (Хасыб — филолог, историк, писал стихи).
Прощай! — сказала ты, провожая,
В глаза мне глядя, полные слез.
С минуты разлуки считаю дни я,
Мечтая свидеться с тобою вновь.
Верь, моя нежная, и храни ты любовь,
Скоро вернёмся, будем вдвоём.
Сыновей, дочерей вырастим вместе,
Красивую жизнь с тобой проживём.
— писал Хасыб в одном из писем. Каждое его письмо было пронумеровано. Их было очень много — сто, а может, и больше — сейчас уже неизвестно, потому что на основе этих писем их земляк Иль Газиз написал документально-лирическую повесть «Летопись мгновений», и те письма так и не вернулись — они, как сообщили позже, сгорели при пожаре. «Этим я отдаю дань поучительной любви Раисы и Хасыба Рахмановых из Алькеевского района», — писал автор во вступлении книги. Лишь несколько писем сохранилось в семье у самой Флеры Хасыбовны. Я буду опираться на них и на письма, включённые в книгу.

«Сегодня 24 января. Ночь. Три часа. Все армейцы спят в казармах. Мне поручено дневальство — наблюдать за их спокойным сном.

Долгую зимнюю ночь провести нелегко, приходят разные мысли: вспоминается то время, когда ещё месяц назад мы проводили такие ночи вдвоём, и сердце разрывается. Надо бы забыть их сейчас, но как забыть?! Достаю твою фотографию, смотрю — словно бужу тебя и разговариваю.

С момента разлуки прошёл месяц. Я уже отправил тебе, Раиса, четыре письма, а родителям — три. Но до сих пор от вас не получил ни одной весточки. Может, мои письма не доходят, может, почта медленно ходит. Или те, от кого я жду писем, не находят времени написать? Знай, для меня твои письма нужны, как воздух.

Нам с тобой пришлось побыть вместе очень мало. Но ничего не поделаешь. Виной всему Гитлер. Иногда так хочется съесть одну из тех картошек в „мундире“, которые мы ели по утрам и смеялись, и забыться на время.

О твоих делах я пока ничего не знаю. Наверное, работаешь в начальных классах. Дети, поди, сильно шалят? Ведь многие из них остались без отцовского влияния. Могут быть строптивыми и непослушными. Их матери заняты колхозной работой — на ласку и воспитание у них времени в обрез. Тебе самой всего 18, придётся проявлять к этим детям и отеческую строгость, и материнскую нежность».

«Сегодня 27 февраля 1942 года. Проходим упражнения по стрельбе из боевой винтовки. Впервые в свои 33 года взял в руки оружие и сделал три выстрела. Все — «в холостую». Беда от неопытности. Не привыкли ещё наши руки к оружию. Но научимся, привыкнем. Коль Родина приказала, мужская честь не позволит нам чуждаться винтовки.

Моя Раиса! Я уже совсем исстрадался, пока ждал твоего письма. А сейчас, когда получил, словно заново родился: на душе стало намного легче.

Нам показали документальный фильм «Разгром фашистской армии под Москвой». Фашистские захватчики отступают, бросая по всей дороге свои машины, оставляя поля, полные трупов. Значит, война стала уходить от нас. Только нас всё задерживают в Казани. Видно, нужна серьёзная подготовка перед отправкой на фронт.

И вот ещё радость — приезжал из села отец. Увиделись, поговорили.
«Сын, служи Родине усердно, разгроми фашистов и возвращайся живым-здоровым», — сказал он.

«Хорошо, отец, исполню твоё завещание — врагу, нарушившему нашу мирную жизнь, буду беспощаден, — говорю. — Но смогу ли вернуться живым — это уже не от меня зависит».

Но последняя фраза — просто шутка. Верь, Раиса, мы будем живы и проживём много лет вместе и умрём вместе. Я заранее тебя в этом убеждаю. И ты верь! Чью только жизнь не разрушил этот злобный фашизм?! Но в конце концов фашизм сам разрушится. Мы победим. Верь в это так же, как и я, не печалься! 

Пока Хасыб был в Казани, Раиса сама приехала повидать его. Муж об этом пишет и с любовью, и с укоризной:

«Глупышка моя Раиса! Я уже и при встрече тебя отругал. Сейчас и в письме буду ругать. 140 километров тащила санки, пешком пришла повидать меня. Ведь это безрассудство.

Сам так ругаю, но и восхищаюсь твоей смелостью.

Душа рвётся на фронт. Люди сами записываются добровольцами. Мы тоже требуем от командира отправить нас. Но ответ один: ждите приказа!

Раиса! Добралась ли ты жива-здорова? Мы здесь всё время вспоминали твою дорогу: сегодня, должно быть, в Нармонке, сегодня заночевали у устья Мёши...».

Письмо от 17 марта Хасыб пишет по дороге в Москву.
«Пока пишу тебе, из соседнего вагона доносится песня:
Едем в вагонах,
Выходим подышать.
Врядли мы встретимся -
Едем погибать.
Не смущайся этой песни. Даже если пойдём в пекло, вернёмся с победой. Я тебе, Раиса, спою другую:
Яблоня цветёт в саду,
Цепляется за ветви. 
Если не придем весной — 
То вернёмся летом.

Сегодня солнечный, красивый, погожий весенний день. Едем в эшелонах из семидесяти-восьмидесяти вагонов. Только что пили чай, вскипятив его на чугунке. Сегодня утром дали рыбу, 25 граммов сахара и 250 граммов хлеба. „Наелись“ досыта, чай попили.

Едем очень медленно. На дорогах видна огромная плотность эшелонов. Все грузы — на фронт. Война, видно, всё пожирает.

Командир приказал не хранить при себе лишние документы и бумаги. Товарищи, сожалея, начали жечь письма от родных и от жён. Мы с товарищем Садретдином (прим. — Они вместе ушли на фронт) тоже вынуждены были со слезами на глазах сжечь все ваши письма. Я оставил только самое последнее твоё письмо. Потому что от тебя, от родимый земли писем еще не скоро дождемся...»

Хасыб, который в прошлом году ездил с выпускниками в Москву, описывает и перемены в столице: «Вся Москва приобрела военный облик, город напоминает гигантского воина-богатыря», — пишет он. Даже в том, что эшелоны с солдатами проходят через столицу, он видит символический смысл: «За нами остаётся Москва — сердце нашей Родины. Мы уходим вперёд, на поле брани, чтобы защитить его».

Следующее письмо датировано 2 апреля

«Мы в Калужской области. Здесь уже повсюду зияют раны войны. Станции разрушены. У обочин дорог — сожжённые вагоны. Мост через Оку тоже разбит. Колхозницы рассказывают обо всех зверствах фашистов. Две женщины из деревни, где мы остановились, возвращались с мельницы из соседней деревни, но, завидев немцев, в страхе побежали обратно. Немцы поймали их, привели в деревню и безвинно повесили на столбе. Несчастные мучительно умирали полдня.

Такое зверство не укладывается в голове. Но чем дальше мы идём по следам врага, тем больше сердце леденеет от неизлечимых ран не только людей, но и безвинных деревьев. Чтобы не допустить таких варваров на нашу прекрасную землю, Раиса, где живёшь ты, все наши родные, у нас прибавляется и сила в руках, и ненависть в сердцах».

Когда солдат привезли на передовую, Хасыб употребляет слово «ужас». «Его, наверное, стоит употребить только по отношению к передовой. Лес с соснами и елями, укрытыми глубокими сугробами, кипит, как поле на сенокосе. Только здесь вместо косы — винтовка, вместо копны — артиллерия. Раненых и убитых вывозят, словно снопы.

И я стреляю из своей винтовки по озверевшему врагу без всякой жалости. Номер моей винтовки — 5566. Видно, до того, как попасть мне в руки, она прошла через много боёв: есть следы от пуль, даже зазубрины. Кто знает, может, и её прежний хозяин так же, как и я, оторвавшись от мирной работы, от любимой, пришёл на войну и либо тяжело ранен, либо погиб».

Заметив, что Хасыб немного обучен связи, его переводят в связисты.
«Живём в шалаше, сооружённом из плащ-палаток в лесу. Душу терзает тоска. И ночи неспокойны. Враг всё пускает белые, красные, зелёные ракеты, свистят трассирующие пули, строчат пулемёты», — описывает он это время в одном из писем.

А в это время семья Рахмановых готовилась к прибавлению. Хасыб узнаёт об этом с опозданием.

«Раиса, моя дорогая! Твоё письмо, которое блуждало месяцами, наконец дошло и до меня. И какую же огромную радость оно принесло: значит, нас станет трое! Ты месяцами носила под сердцем моё продолжение и не спешила поделиться этой радостью со мной. За это сильно тебя ругаю. Из твоего письма я понял, почему ты умалчивала такую большую новость. Ты плюнь на слова тех „умников“, что дают такие „умные“ советы. Мы ведь ушли, чтобы вернуться.

Наш Ильдар (назовем его Ильдаром) и ты — вы непременно вдвоём встретите меня с победой живым с поля боя.

У тебя, наверное, уже время пришло. Когда будешь читать это письмо, поди, уже благополучно разрешилась. Поздравляю тебя и нашего Ильдара. Шлю тебе самые нежные и тоскливые приветы».

«Самые радостные твои письма, Раиса, почему-то всегда приходят с опозданием. Я про себя, так чтобы только ты слышала, кричу „Ура!“. Значит, у нас есть наш Ильдар. „Я хотела, чтобы это была Флера“, — пишешь ты. И Флеру родим после возвращения. (Прим. — Хасыб сдержал слово: среди пятерых детей, родившихся после войны, одну назвали Флерой, которая, как и родители, выбрала профессию учителя и 35 лет преподавала детям математику в Шахмайкинской школе).

Береги себя. Тебе ещё несколько месяцев нельзя будет заниматься тяжёлой работой. Я, сам знаешь, ничем вам помочь не могу. Вот пройдут эти тяжёлые исторические дни, останется только читать эти письма и рассказывать Ильдару. Здесь горячая пора. Это письмо пишу только потому, что выпала свободная минутка после двое суток непрерывных боёв».

В последующих письмах имя Ильдара упоминается часто. Для Хасыба, воюющего на передовой, цена жизни становится ещё дороже. Ведь у него есть сын, которого он ни разу не видел!

«Ни от тебя, ни от кого другого я за это время писем не получал. А мы сейчас очень заняты. Жизнь исчисляется секундами. Не знаю, что будет дальше. Удастся ли когда-нибудь вернуться и всё рассказать — неизвестно. Как же хочется увидеть, как растет наш Ильдар. Должно быть, он уже совсем вырос и „папой“ называет. А его отец скитается бог знает где...

Да, знаю, и вам, наверное, нелегко. Родина этого требует. Но тыл и фронт — как земля и небо. Вот кончится война, и те, кто останутся в живых, будут передавать это из поколения в поколение. Эх, хотелось бы жить, хочется жить...»

Это письмо написано на специальном бланке с надписью «Смерть немецким оккупантам!» Некоторые письма — на почтовых карточках, на одной из них рисунок детей и надпись «Папе на фронт!». Есть на них и штампы «Просмотрено военной цензурой». В каждом письме чувствуется не только любовь, но и дыхание той эпохи.

«Любимая Раиса и др. 28 января, письмо № 80.

Мой тоскующий привет по тебе и нашему любимому Ильдару (если он жив). Уже около месяца я не получаю вестей ни от вас, ни от кого бы то ни было. Поэтому, когда сейчас сел писать, не знаю, о чём писать. Пишу только для того, чтобы те, кто ждут писем, знали, что я жив-здоров. Да, я жив-здоров, служу на том же месте. Пока отдыхаем в глубоком тылу.

На душе тоскливо, думается всякое. Писать об этих мыслях сейчас не стоит. Главная мысль — остаться живым. Остальные мысли пройдут, и со временем всё поймётся».

В 1943 году Хасыб пишет заявление о приёме в ряды ВКП(б). «Желаю быть в авангарде в борьбе за правду», — объясняет он свой шаг.
«Сегодня 18 июня — нашему Ильдару 1 год. Я до сих пор его не видел. Мечтаю вернуться, увидеть его, вырастить и воспитать». В одном из писем сообщает, что вкладывает 50 рублей на покупку игрушки сыну.
В письме от 5 июля Хасыб делится новостью: его награждают медалью «За отвагу».

«Враг оказывает сильное сопротивление. Бои идут на левом берегу Вислы. Враги с обеих сторон. С обеих сторон непрерывно стреляют артиллерия и миномёты. Нет, наверное, ни одного квадратного метра земли, куда бы не упали снаряд или мина. Плюс ещё — авиация. Через этот коридор протянута наша телефонная линия. Рвётся каждые пять-десять минут. Трое суток нормально не ели, подряд больше часа не спали. Короче, борьба жизни со смертью. Но не воспринимай это как жалобу — это наша обычная фронтовая работа...»

Но война уже близится к концу.

«7 ноября. День великого праздника. 27-я годовщина Октября. Уже четвёртый год подряд мы встречаем праздник Великой революции в военных условиях. Но радует то, что, хотя война ещё продолжается, наша страна уже освобождена от врага. Осталось только окончательно добить его.

К празднику нам выдали „праздничный обед“.

Сейчас, когда нет боя, душа не на месте. Каждый час без боя — это продление жизни фашизму. А этого честь не позволяет».

В один из таких дней, в декабре, Хасыба настигает тяжёлая весть из родного дома.

«На 35-м году жизни я получил известие о смерти моего долгожданного сына Ильдара. Радость моей жизни погасла. Какая теперь мне радость? Что делать? Остается только одно: быстрее победить врага и приехать поклониться могиле сына...»

«Надо вытерпеть, надо терпеть, моя родная», — утешает он Раису.
(Продолжение следует)